Последняя игрушка. Она кренится еле держащимся пугалом над рубежом взросления, и тем трагедийно ужасна. Я помню свою, — это был зелёный Mighty Morphin рейнджер со вставным скляным шариком в груди, — и как тот то тускнел постыдной контрабандой на таможне одиннадцатилетия, то противовесным фантазёрством распалялся обратно в закатное солнце вечного лета. Кулак сжимал убийственное видение: как барахтающееся в яме детство умывают дожди, как дрожит в руке августовский лист, — и как его вырывает оттуда студёный оскал осеннего ветра. Из фигурки в раскрытой ладони выпало что-то всамделишно моё.
Вот оно, летит: тщетное тождество между телесным человеком и пластиковым человечком, целым и им сочинённой частичкой, мыслью и ею претворяемым поступком. Ребёнок умеет оживлять мёртвое; и жнец-часовой хоронит его за дерзость под насыпью лет, когда забирает вместе с игрой неподдельное выражение искренности.
Но тогда поэты — воскресшие; схождения завязи с корнем, что цветут на собственных могилках весенними всходами. Я тоже маялся маем моего 2010-го. И если тамошнюю свою душу попытаться развернуть номограммой, спроецировать в гиперкуб, то им был бы кирпичик Symbian телефона; а последней J2ME игрушкой на нём был бы Starseed Pilgrim.
В медитативном складировании материала есть что-то от Stack Attack с отцовского Siemens C55. В ясновидческом чутье и решительности ставок — от Snood 21 на подаренной Motorolla C350. Но именно на пронесённой через старшие классы Nokia 5230 схлопывались все линии и сходились все пасьянсы. На ней собирались черновые строфы с хипшотами и перетасовывались QIP переписки со звонками. Её сенсорный экран впитывал всю творческую сенсорику выпускного года и шелестел A6 переплётом дневникового künstlerroman с предисловием к грядущей мегаполисной жизни: бельма размером с небосвод в глазу малогороднего пилигрима, доселе не видевшего ни наружной жизни, ни себя внутри ней живущего.
Неизбежность выхода во внеземное пространство. Пробоины в корпусе наива просипели беззаботно-весенней поросли о том, как часто тепличное растение дышит, и как мало вырабатывает кислорода. И насущный его геймплей отныне лихорадится паническим слепливанием скафандра из подножной шелухи. Присмотритесь: тетраминовыми обрывками философии строится ковчег; по четверостишным картам неба чертится курс в терра инкогниту переходного возраста. Ему нужна непонарошечная боеготовность зелёного рейнджера, — и он прижигает слабости дымным порохом вперемешку с солью земли. Он жаждет быть подлинным человеком, прошедшим пешкой в ферзи по разлинованным своими же жилами клеткам.
Именно этим стяжательством человечек в псевдо-мобилке Starseed Pilgrim идентичен со мною тогдашним. От нависшего груза ответственности над головой всё ручное обретало вес: и под ним, микромоторное мельтешение с сотовым телефоном коллапсировало в перебор кнопочных бусин T9 розария. Отрочество становилось творчеством, творчество — последней игрой, а последняя игра шепталась первой молитвой. И в ней, умозрительные касания миниатюрного гаджета с аркадным паззл-платформером, как набожное теребление крестика, через призму воспоминаний приобретает сакрально-гёссевский смысл ходов на доске микрокосма.
Важность шага влажными кедами по утренним росам, — в молочную туманность над стоячей рекой, где внизу проносятся метеорами шашки-дамки заспанных водомерок. Y-образная лоза висит на груди биооператора проводными наушниками. Прислушайтесь: God Is an Astronaut, 65daysofstatic. Визир прижатой к лицу беззеркалки работает системой навигации гермошлема. Захватывающие дух вылазки на фантазёрный полюс, где та 5230-ая Nokia оттягивала карман компасом с намагниченной романтизмом стрелкой и бренчала ампулой птичьего клея для ловли чирикающих почеркушек в иссиня-чернильный синичник. Мобильная, кочевая пасека под приторно-сладкий медок всех собираемых в краеугольных сотах сортов пубертата: сердцеедство; прямота; отчуждённость; импульсивность; дотошность; вдохновлённость; лень; спешка.
Поспешные выводы; и торопливое бегство от них: выковыривать осколки Луны, пока те не стали нарывать меланхолией. Обратно через топиарную топь разреженной на чёрное и белое Вселенной, удушающей герметичной закрытостью. Правда приносится домой как trobar clus ключ незамеченного под светом последней звезды репейника в волосах, — пока из карманов на стол вываливаются собранные с берега юности камешки для очередной партии в самость: фотографии; комиксы с машинимами; стихи да проза; нойзовый глитч и эмбиент; коллажи...
...из всей этой кладки мечтательно-многоточных мостиков под мертвенной высью, уводящих глубоко в людское, ур-людское, ублюдское. Они развалятся с ранним паводком, когда обчитавшийся, просчитавшийся зодчий Мартин Иден нащупает на щеке колящийся первой щетиной тщеты повод всё заводнить. Вкладываемый в пращу латырь деградирует до лапидации доброты. Рушащийся подкоп к самому главному замуровывает в одиночной камере из собственноручно возведённой, изомальтово-разноцветной решётки, — так восхитительно бесполезной. Заматерелая мысль попадает в тупик абсурдизма на вершине горы откуда всё катится в тартарары, а даримая Сизифом свобода творить перевирается малорослым сердечком как право безжалостно жалить и обижать. Снохачество лепечущего тщедушия и ума-переростка изрыгает на свет язвительную грязь.
Неподдельная искренность вновь трепетает эмбрионной фигурой мысли в лоне ладони. Дворовый мальчишка последний раз отводит осуждающе-старческий взгляд от стыдящей игрушки: только теперь, как и прежде, это он жухнет её зеленью в мужающейся руке, тождественно улетает торжественным броском в никуда.
Переспелый плод с древа знаний ложится к корням чернеющей падалицей. И оттуда взрастает долгожданная взрослость, слышащаяся в сломленном адамовым яблоком голосе басовито-бархатистой гнильцой: перегноем из глубины под кенотафом телефонной будки, где кукушка-мать топила слёзками запертый в гнёздах клеточных страниц приблудный выводок неоперившейся, подростковой лирики, — и вместе с ним свою способность смотреть богу в глаза не упархивая, неся бремя роженицы завтрашних дней.
[quote=Аппликата, декабрь 2011-го]Интегрированный модуль пола — незыблемая взлётная площадка.
Пальцы впиваются в стены меридиана, поняв, что они — ещё одна складка
на шахматной простыне звёздного, очагами одинокого космоса.
Орбиты пусты, астронавты не найдут в вакууме стремления к осмосу.
Внутри бумажной каюты органика с пульсом выдавливает сферы на стенах
и плачет туда, заполняя стеклом розовым пробоины в бессвязных системах:
призма слёзная деформирует звёздную пелену и выдаст гладкую из папье-маше фигуру,
а существо вцепится конечностями, заклеит дыру в себе, временно стабилизируя структуру.
Дефицит одеял объятий и поцелуев сокращает борьбу с холодом оболочки, адом сердцевины.
Андрогина рассекли по биссектрисе, оставив на случай воскрешения артерий пуповины,
иглу впаяв в кровоток человеческий. Индивид — скомканный лист оригами;
помноженный на алеф саспенс сапиенса; аппликата, начерченная тетрадными стихами.
Припав лбом к ключице женской, к этому тёплому и незыблемому, как пол, изголовью,
гуманоид опустит картонные руки. Поймёт, что посеянное сердцем через атто пожнётся любовью.[/quote]
[code][spoiler]А величавая тьма без прислуг, закатив ультрафиолет,
причмокнув заляпанным пожранным созвездием ртом, но,
всё ж таки снизойдя, парирует астрофизику-златоусту:
что коль сердцевину небесного тела так манит стройность планет
в приталенной сизигии объятий, взаимностей — как смешно! —
на орбитали девичьего бюста,
(заговорённый ночью пилот, осёкшись, уходит в кювет)
то оно, по твоим же Земным законам, ничем другим не полно,
а потому (та вгрызается в темя) — всевытесняюще пусто. [/spoiler]
[spoiler] [/spoiler]✰[spoiler] [/spoiler][/code]
